"Ufgut, ufgut, velkam ut Semblerland!"

Я с наслаждением стараюсь забрать Wirklichkeit над Шопенгауэром. Начал перевод. Ваше выражение круто-превосходно. И в этом смысле кладу оружие. Кому же и судить об этом, как не Вам, и я нисколько не намерен отстаивать крутость того или другого стихотворения. Это они сами делают. Иное выходит -- сайка, а иное -- выборгский крендель. Рецепта на них я не знаю. Но что касается концепции всего стихотворения, то тут я буду, как Вы говорите, доходить. Доказывать, собственно, значит разбирать по частям, чтобы не потеряться в целом. Слово Жюль Верн ужасное слово для поэта. Это слово -- мелькало у меня в голове при самом зарождении стихотворения -- и -- и не остановило меня. Во-первых, второй год я живу в крайне для меня интересном философском мире, и без него едва ли можно понять источник моих последних стихов. "Wer den Dichter will verstehen muss ins Land des Dichters gehen" -- говорил Гете. Вы скажете, что, мол-де, все оправдание, как если бы юноша, на вопрос любимой женщины о его беспорядочном виде, объяснял ей: "Это меня били". Коли тебя били, не ходи любезничать. Но рождается вопрос: если в церковь, в собрание ходил Жюль Верн -- следует ли уже никому туда и не ходить. Обязан ли поэт, да еще лирический, выбирать только строго-реально -- возможные положения и состояния? Его дело звонить по всем видам, и по дубовому дубу, и по серебряному. Звенит -- хорошо -- не звенит -- плохо, хоть бы сама скрипка Страдивариуса.

That blackness was sublime. I felt distributed through space and time: One foot upon a mountaintop, one hand Under the pebbles of a panting strand, One ear in Italy, one eye in Spain, In caves, my blood, and in the stars, my brain.